Совершенно непонятно, каким образом в бандитские 90-е появилось такое культурное явление, как Паша Кашин. Хотя, с другой стороны, зачастую бывает наоборот: идёт крупный делёж госимущества, земель (как в 90-х) или власти, как в 1905–1917 годах, а в это время в башне на Таврической в Петербурге символисты, акмеисты и т. д. обсуждают мистический анархизм, читают стихи, и к утру председательствующий философ Бердяев не может закрыть собрание, «потому что не решён вопрос о Боге».

Во все времена находились и продолжают находиться героические, в творческом смысле, люди, не перемолотые жерновами конъюнктуры. Когда речь заходит о роке в его классическом понимании, то играющий его уже по определению «бунтарь», а когда музыкант становится на скользкую дорожку так называемого софт-рока, его уже могут поместить в «отделение» барокко-поп или арт-шансон — короче говоря, записать в попсовые исполнители, что весьма оскорбительно для художника.

Кашин, не убоявшись подобных последствий, нащупал опытно свой стиль, в котором при кажущейся простоте, доходящей иногда до примитивизма, есть своё очарование и неповторимость. Войдя в образ романтического юноши, он практически не смог остановиться в этом и по сей день (парню 59 лет).

При поголовном увлечении творческой массы поэзией Серебряного века Кашин черпал вдохновение в Золотом веке. Его частые реверансы в эту сторону по-своему очаровательны: «и каждый раз, поднапившись всласть, я залезаю в огромную пушку, чтоб доказать, что пуля не властна над Лермонтовым и Пушкиным; твоя маман поёт шарман; на белом золоте страниц небезызвестного рассказа… мы с тобой — не Маша и Дубровский; и лишь мерцание свечей, распределённых по три, осветит мне лицо вещей, когда на них не смотрят; нет, я не хочу, я не могу — ей будет грустно без меня, моя страна, моя родная няня».

В основе мелодики певца лежит русский городской романс (уже переработанный советскими композиторами), поэтому песни звучат минорно, лирично и предсказуемо, как будто вы их где-то слышали. Аранжировки при всей незамысловатости приятны на слух, очень часто используется стиль гитарного аккомпанемента сиртаки, но шансонщиной при этом не отдаёт, потому что основа другая — неоромантизм с отливом классической поэзии. Можно отметить, что это довольно смелый ход для идеологической застёгнутости всей нашей рок- и поп-музыки, когда в романтиках на поп-сцене числился Меладзе, на рок-сцене — опопсевший Бутусов с псевдофилософскими экзерсисами, в так называемом шансоне эту нишу занимал Розенбаум (песни у него блатные, но романтические). Поэтому публика с более тонкой душевной организацией на ура восприняла появление совсем другого свойства явления — не посконного, а вполне себе современного, свежего, но до боли знакомого. Словом, попадание в десятку, даже Вертинский вспоминается местами.

Конечно, как ни талантлив композитор, рано или поздно у него может начаться кризис. После шести бесспорно удачных альбомов Кашин начинает выдавать на-гора чуть не по два альбома в год — прямо по-стахановски. Хотя после столь славного начала и отсутствия финансовых проблем можно было остановиться, оглянуться на сделанное, переосмыслить многие вещи, сделать паузу, чтобы выйти на уже другой композиторский уровень.

Альбомы становились какими-то неяркими, одинаковыми, со множеством песен-пустышек, которые неохота слушать второй раз. Однажды внимание обратилось на странный факт, когда композитор использовал гармонический рисунок знаменитой песни Р. Паулса «Подберу музыку» несколько раз — ещё в плодотворные годы, что было тревожным звонком. Может, из-за острой нехватки времени на работу с материалом, а может, просто «всё надоело» — у звёзд так бывает. Потом, видно, всё это перешло в патологию. С альбома «Пламенный посланник» (2001) до Josephine (2005) хиты — на перечёт, мотивчики одни и те же, и вообще гармонические обороты стали чересчур избитыми: вступление началось — и сразу понятно, что последует далее.

Однако ранее сделанные альбомы «Гномики» (1992), «По волшебной реке» (1993), «По небесным грядкам» (1994), «Жизнь» (1995), «Подсолнух» (1996), «Эйфория» (1999) перекрывают всё однообразие последующих работ. Слушать их обязательно надо — многое написано чистым сердцем, с лёгкой червоточиной и рационально мыслящей головой.