В связи с тем, что группа является вехой в зарождении андеграунда в стране, выходящей за рамки музыкального искусства, реперной точкой отсчёта в появлении молодёжной контркультуры, коллектив редакции решил в виде исключения осветить более подробно путь ленинградской и в то же время над советской рок‑группы.

Группа «Аквариум» (лидер — Борис Гребенщиков) — одна из авторитетных групп андеграунда советского периода. Очень выгодно выделившаяся на фоне комсомольского псевдо рока («Автограф», «Воскресение», «Машина времени»).

«Аквариум» полностью соответствовал классическому определению андеграунда: отказ от доминирующей комсомольской идеологии, пренебрежение к устоявшимся стилистическим языковым формам, отрицание общепринятых ценностей и традиций (социальных и художественных), эпатаж, бунтарство.

Несмотря на всю вторичность по отношению к западному культурному явлению под названием «рок», Гребенщиков смог привнести в него что‑то своё, по русскому обыкновению — душевное, лиричное и тёплое. Не имея базового музыкального образования (что, может, и к лучшему), имел неплохой кругозор в тогдашних прогрессивных музыкальных течениях и большое желание экспериментировать с модными ритмами — реггей, ритм‑энд‑блюз, новая волна, фолк, готика, разбавляя их своими незамысловатыми гармониями (8–10 вариантов, по оценке критика А. Троицкого) по мере своего таланта. Особо красивых, запоминающихся мелодий не создал, но умело обрабатывал уже имеющиеся образцы западной и народной музыки.

Наиболее известные песни — «10 стрел», «Город золотой», «Рок‑н‑ролл мёртв», «151 Псалом» — в основе своей заимствованные; в большинстве других использованы чужие мотивы, рифы, гармонии. Но при всей гармонической вторичности и незатейливости собственно в русском роке всегда был первичен текст, а на Западе — наоборот, музыка. С текстами Б. Г. работал довольно умело. Фразы типа «у чёрных есть чувство ритма, у белых — чувство вины»; «она может двигать собой»; «в каждой женщине должна быть Змея — это больше, чем ты, это больше, чем я»; «береги свой хой»; «с бесстыдством крокодила» и т. д. усваивались и шли в народ.

В поэзии Гребенщиков базировался на ирландском фольклоре, текстах французских символистов (Г. Апполинера), а также китайском источнике «Ицзин» («Книга перемен») — не больше, не меньше. Можно вспомнить о текстах Дж. Моррисона, Гэри Ньюмана («Мне снятся провода»), Дэвида Боуи и много кого ещё… Имел склонность к персонификации образов: Сергей Ильич, старик Козлодоев, мальчик Евграф, полковник Васин, Иван Бодхидхарма, сторож Сергеев и т. д., с привязкой персонажей к географической местности и топонимике: «мужчина из Кемерово» («мне звонили из Киева, звонили из Катманду»), «Самара — сестра моя», «вниз по Волге — Золотая Орда» и т. п.

Событийный ряд произведений объединялся не логикой, а скорее эмоциональным состоянием автора, никогда не увлекавшегося изучением классической философии и законов логики. Зачастую в написании текстов использовался принцип индийской поэтики, где важны не сами образы, созданные буквами, сложенными в слова, а те ассоциации, которые они могут вызвать.

О поэтических трудах ветерана рока написано много филологических работ и исследований: Темиршина О. Р., Ерёмин Е., Балашов Р. Л., Стариков Н., Хуттуне Т. К., Тимашёва М.

Разброс мнений весьма изрядный: от признания в кодификации неких смыслов, которые не может объяснить сам автор (заявляющий, что нечто неудобовразумительное в его текстах разберут грядущие поколения), до признания полной несостоятельности и ахинеи. Можно сказать, что истина где‑то посередине.

Конечно, тексты к песням и стихи как высокая поэзия — это разные жанры. Б. Г. в этом плане и не замахивался на что‑то высокое. Он ремесленничал не просто как талантливый компилятор, а привносил в надёрганные цитаты свой неповторимый дух запутанности, эклектики.

Некоторые исследователи, радостно потирая руки, упиваются фирменными энигматическими тирадами Б. Г., обнаруживая совершенную невозможность найти в них хоть какую‑то, мало‑мальски выраженную мысль, например: «Когда мы будем знать то, что мы должны знать, когда мы будем верить только в то, во что не верить нельзя, мы станем интерконтинентальны…»; или: «Непонятно, что такие, как мы, до сих пор делаем в таком отсталом месте, как здесь»; вот ещё косноязычнее: «Когда буря загоняла нас в дом, ветер нёс тех‑тех, кто не для наших глаз… Наука на твоём лице, вертолёты в твоей голове; но, выйдя за порог, остерегайся наступать на серые камни в зелёной траве»; ну и совсем глубокое: «Я до сих пор пою, хотя я не уверен, хочу ли я что‑то сказать, но из моря информации, в котором мы тонем, единственный выход — это саморазрушенье…»; ну и ещё немного, уже в состоянии сатори: «Логин — сын плотника, пароль — начало начал, пока ты на земле, тебе не нужен причал» (в принципе, складно получилось). В общем, как говорится, есть над чем задуматься пытливым умам. Может быть, «кто‑то злой и умелый» издаст в будущем сборник подобных цитат, возможно, объединив их с другим мастером художественного слова — политиком Черномырдиным В. С.

Помимо проблематики смыслового морфогенеза, исследователями творчества Б. Г. подмечается также невнятность и размытость символов, корявость метафор при заимствованиях «импортных текстов», иногда подстрочных. Донорами материала выступали солидные «учителя» — Дэвид Боуи, Боб Дилан, Брайан Ино, Патти Смит, Элвис Костелло, Лу Рид, The Byrds, Grateful Dead, Rolling Stones; актуализировавшиеся впоследствии в «Сергей Ильич», «Рок‑н‑ролл мёртв», «Возьми меня к реке», «Ключи от моих дверей», «Отец яблок», «Не могу оторвать глаз от тебя», «Нам всем будет лучше», «Что нам делать с пьяным матросом» и т. д. Зачастую, как говорилось выше, Б. Г. удавалось превосходить своих западных соратников. Вероятно, это было частью творческого кредо: «Я хотел познакомить отечественного слушателя с лучшими образцами западного рока!» Благая цель!

На перифериях не было кафе типа ленинградского «Сайгона», где моряки и дети дипработников распространяли для избранных журналы Musical Express и Melody Maker. Не продавались книги вроде Грейвза, Кастанеды, Толкиена, Ричарда Баха, Муркока и прочего суррогатного дефицита советского интеллигента, жаждавшего заполучить информацию о чём‑то таинственном, мистическом, обязательно из альтернативных, халтурных источников, и на этих фейковых, фэнтезийных сведениях построить свою поэтическую мифологию или эстетически‑религиозную модель (типа Рерихов).

Эти запросы неграмотного в вопросах веры населения были почти мессианскими: они ждали, они верили, и надежды их не были посрамлены (по вере их). В конечном итоге кто‑то должен был взять на себя функции ретрансляции в условиях общего устремления человечества к прекрасному и жажде процесса познания альтернативной духовности и прочей эзотерики. Глашатаем Новой Эры (New Age) — не в смысле узкого определения, а в более широком контексте — стал Б. Г., творчески перерабатывавший всю эту западную духовность, и надо отдать должное — весьма продуктивно. Пётр I тоже учился у голландцев и немцев, может быть, для того, чтобы через 100 лет появились Пушкин и Лермонтов, Розанов и Бердяев.

В целом «Аквариум» смотрелся новаторски и оригинально. А привлечение в группу таких первоклассных музыкантов, как С. Курёхин, Сакмаров, Ляпин, Титов, А. Зубарев, Дж. Гаспарян, давало свои результаты: аранжировки становились богатыми, самобытными, вырабатывался неповторимый звук группы, отличный от других. Слабый, но довольно тёплый по тембру голосок лидера хорошо вписывался в общую музыкальную ткань. Здесь не нужно было драть глотку на манер Фредди Меркьюри или дуэтно визжать по‑битловски — всё было намного утончённее и возвышеннее. К тому же сами интертекстуальные тексты, намеренно ребусно‑шарадные, коллажные, к этому располагали.

Атмосфера таинственности и зашифрованности царила на выступлениях группы. Восторженные поклонники не ждали от группы Знамения — для них сам «Аквариум» был Знамением. Кругом звучал добродушно‑наивный комсомольский соцреализм («Позади крутой поворот!», «О несчастных и счастливых, о добре и зле», «Нам нужен мир» и т. п.), и тут вдруг такое безобразие в виде сленга, коктейля западноевропейской, готической эстетики и хиппстерской, неоиндуистской терминологии в весьма экзотической подаче и непривычном акустико‑электрическом сопровождении.

Как тут было не прийти молодёжи в неописуемый восторг от закончившихся наконец серых будней и наступления Праздника или Дня Радости?

Музыка создавалась и воспринималась как некое культурное явление, после прослушивания которого должны открыться не то пророчества, не то Неведомые Откровения. Б. Г. умело сохранял многозначительность и загадочность, что вкупе с довольно яркой , артистичной внешностью и экзотическими сценическими образами (то в кимоно, то в сутане) накрывало девятым валом харизматичности гуру девственное сознание доверчивых советских подростков, разрушая скрепы пионерской идентичности , путём слияния западного и восточного образов мышления , вместо единственно правильного — советского.

Зачастую эти аккумуляции имели вид словесной эквилибристики и логического винегрета (после подстрочного перевода с английских оригиналов) и оставляли впечатление, что просто так слова друг к другу легли (хотя бывала и полная нескладуха), но это было тогда не так важно. При этом к подаваемым текстам невозможно было подойти с критическим осмыслением и анализом. Их скорее можно было отнести к методу, называемому суггестией — психологическим воздействием на бессознательное в человеке, на глубинные установки, где подаваемая информация воспринимается как данность, на уровне «очевидной истины».

Научные источники сообщают, что эффект внушения может проявляться не сразу, он увеличивается при наличии доверия к источнику, в состоянии релаксации или сильного эмоционального возбуждения. Здесь помогают тон голоса, мимика, жесты (Суггестивная лирика Гребенщикова: неомифологизм и интертекстуальность — исследователь Виноградова Т. Е.).

Апогеем творчества автора было полное преодоление внутреннего сопротивления адептов, когда Гребенщиков сыграл самого себя в культовом фильме «Асса». Выяснилось, что он вроде БОГА (Б. Г. — инициалы не зря), и от него исходит Свет — это мнение слабоумного киногероя-мальчика Банана лишний раз подтвердило эффективность творческих методов автора.

На непродолжительное время появляется что‑то вроде секты, где поклонников группы именуют аквариумистами или акварами. По наблюдениям коллектива редакции, некоторые поклонники песенного творчества «Аквариума» действительно пребывали в своей искусственно придуманной параллельной реальности, не всегда адекватной земному устроению.

Конечно, в этом сказывался не всегда здоровый образ жизни адептов — употребление алкоголя в купе с лёгкими наркотиками, приводящих к коллективной проповеди, состоящей в процессе банального застольного исполнения песен группы, с воспоминаниями прошедших концертов и ожидании грядущих. Эти медитации весьма преображали алчущих просветления: невербально следуя мимике и ужимкам Б. Г., они копировали его манеру исполнения. И, кажется, в этот момент, в состоянии аффектации, чувствовали себя немного Гребенщиковым, не утруждая себя мыслью — а хорошо ли это (создание себе кумира)?

Можно назвать период творчества «Аквариума» с 1982 по 1989 год условно культовым. Дальше пошла работа с мелодиями советских композиторов: Вертинский, Т. Хренников, П. Булахов. «Гори, гори, моя звезда» переделалась в «Московскую Октябрьскую»; «Плыла, качалась лодочка по Яузе‑реке» превратилась в «Волгу‑матушку», буддийскую реку — довольно пошлое произведение, окрошка из буддийских терминов и православных символов. Были ещё «15 голых баб», «Ласточка» и много чего ещё: местами рутина без особых всплесков, местами конъюнктура, переходящая в просветлённую деградацию. Песни на английском, зарубежное бытие, буржуазность, толстая сигара , утопающая в складках довольствия небритых щёк ,съёмки в кино, Лондон, перевод абсолютно дурацкой для русского человека книги «Бхагавад‑гита» — словом, творческая деятельность рок‑звезды.

Резюмируя, можно задаться вопросом: а какого Духа вся эта музыка? Какое мироощущение в ней?

Стоит заметить, что, несмотря на бодрый атеистический советский фон, музыка группы «Аквариум» звучала в какой‑то степени религиозно. Отсюда и возникшее сектанство на почве прослушивания. Только это не было религией Страдания, Жертвы — это было религией дионисизма в блестящей обёртке умирающего рок‑н‑ролла.

Западное общество на тот момент было вполне сформировано как потребительское. У нас на тот момент это было в процессе, поэтому, чтобы соответствовать идеалу, надо было предложить наиболее его активной части — молодёжи — соответствующие Правила, Заповеди, рождённые на нудистских пляжах Америки и Европы. В тех местах движение хиппи пошло на спад, общество их осознало как социальных паразитов. И с опозданием лет на 15 эта эстетика и, ещё хуже, этика хлынула в наше Отечество.

Вся антитрадиционность вылилась в большое течение, названное в некоторых академических кругах термином «Слабоумие» (об этом — отдельная статья «Слабоумие как последняя стадия развитого социализма , Бесплодие»). «Аквариум» действовал как раз в этой парадигме: в текстах были призывы к вакхическому веселью, ночным танцам, беззаботности, безответственности, вечному празднику, культу вечной молодости, «баловству с тем, чего нет у богов» и т. д. Про победу над собою и своим греховным состоянием слушатели, понятное дело, могли и не воспринять должным образом. Созидание собственной божественной природы — дело сложное (это умное делание, по определению св. Отцов).

Символом Веры для этого течения было утверждение о равенстве всех религий (идея необуддистов), вылившегося в гребенщиковское: «Я пью за верность всем богам!», т. е. в переводе — «Я следую только своим страстям». Отсюда и размытое «межбожие», которое точно не про Веру.

Сразу вспоминаются разные неоиндуистские сектантские гуру (типа Сатья Саи Бабы, Шри Чинмоя — наставников Б. Г.), обещающих быстрого духовного просветления, материального роста всем без исключения.

Опять же вспоминается, что религии многих африканских народов рождены из страха и питаются страхом, а есть религии, рождённые из вожделения и питающиеся эротикой, принимаемой за «вдохновение», как, например, шиваизм левой руки в индуизме или хлыстовство с его «радениями», или мистерии Диониса‑Вакха. Есть религии, питающиеся фантазией и воображением; их сторонники довольствуются мифологическими легендами, химерами, поэзией, жертвоприношениями и обрядами, пренебрегая любовью, волей и мыслью — таков индийский брахманизм. Буддизм был создан как религия жертвоприношения и аскезы. Конфуцианство возникло как религия исторически выстраданной и искренно прочувствованной моральной доктрины (без Бога). Религиозный акт древнего Египта был посвящён преодолению смерти. Иудейская религия искала национального самоутверждения на Земле (генотеизм) и моральное законничество, усвоенное позже Католичеством. Греки создали религию семейного очага. Римляне — религию магического обряда. Арабы воплотили в Исламе религию послушания и покорности. Христос утвердил веру на живой любви и покаянии. Какое уж тут равенство?!

Немного плакатно, но зато по делу: их Бог — это бог, «выращенный в лабораториях Эсалена» (Институт психологии в США), бог Кастанеды, богини виккан, феминисток и наркоманов (Стариков Н.).

Интересна в этой связи парочка цитат из Гребенщикова: «Я стареющий юноша в поисках кайфа»; «Большей мистики, чем получить песней „Битлз“ по голове в 12 лет, я до сих пор представить не могу. После этого хождение по воде, оживление мёртвых и летание по воздуху представляются мне второстепенными развлечениями…» (это I Want to Hold Your Hand названа Б. Г. музыкальным Евангелием; призываем всех прослушать эти похотливые завывания, дабы изумиться применению к оным онтологического понятия «Благая весть» — во дикость была в Отечестве!).

Обращаем ваше внимание на то, что дела Иисусу Христа названы развлечениями и смешаны с левитациями магов. Вот на таком зыбком, непонятном фундаменте строилось миросозерцание интегрально просветлённого Гребенщикова, выдававшего перлы типа: «Будда ходит по Голгофе и кричит — Аллах акбар!». При этом Б. Г. в огромных количествах применял и применяет именно библейские тексты (очень серьёзная работа филолога Ерёмина), следовательно, он считает, что в своих песнях он имеет общение с Богом. Но разговор может быть очень разным: в виде молитвы, например, а может — в виде постмодернистского трёпа, опошляющего само понятие сакральности пустым произношением слов («Иордан», «Голгофа», «серебро Господа»), за которыми не стоит жертвенного содержания.

В заключение хочется отметить, что при всей до боли в суставах западной природе этого явления под названием «Аквариум», оно могло родиться и быть только в недрах советского, постсоветского Отечества в момент глобальной смены эпох.

Примечательно, процесс поиска подобного аналога в братских социалистических странах не увенчался успехом. Понятно, что в Болгарии, Венгрии, Албании или Румынии это невозможно по определению. Но ведь была продвинутая по всем статьям Польша со своим модным и спесивым населением, была ГДР, черпавшая из братской ФРГ всё передовое, опять же и Чехословакия была не лыком шита. В Югославии, правда, был Горан Брегович — весьма сопоставимое явление, но немного в другой плоскости. Можно попутно вспомнить Финляндию (как осколок империи), тусовавшуюся в том же Ленинграде: пили водку , " гуляли всю ночь до утра "— всё так, но, как мы, не пели. Не было у них своего «Аквариума», потому что они культурные провинциалы…

Даже гордость под конец взяла за отечественный рок. Приятного прослушивания! И помните, братья: «чтобы не увлёк вас кто философией или пустым обольщением, по преданию человеческому, по стихиям мира, а не по Христу» (Послание Кол. 2:8).

Послушать для начала: