Endraum — основан в 1989 году Хови Мисковичем и Романом Рюттеном в финансовой столице Германии, Франкфурте-на-Майне. Очень характерно: если дуэт, то из Германии — нет у них тяги к коллективизму, как правило, из-за последствий проблем психологического характера, пессимизма, страданий от одиночества, отрицания воли к жизни. Отсюда, наверное, и стилистика их удивительно красивой музыки. Но это не просто дарквейв — это, скорее, Neue Deutsche Todes Kunst (Новое немецкое искусство смерти), ещё один жанр «мёртвой музыки», обобщающий готику, дарквейв и неоклассику, где для создания более мрачной атмосферы тексты подаются речитативно, зачастую с использованием классической латыни, под католические гармонии органа с определённым набором эффектов — вот такой джентльменский набор.

Самое положительное в группе — это её немецкая архетипичность: только начинаешь слушать музыку, и сразу возникают конкретные символы — от сказок братьев Гримм и гофмановского мистицизма до шиллеровско-гётевского классицизма, от шеллинговского трансцендентального идеализма до шопенгауэровской воли и пессимизма. И происходит это как-то вдруг, бессознательно, в одной лишь психике, без всякой рефлексии.

Помимо музыки на бессознательное и сознательное также влияет восприятие чужого, но до боли знакомого языка — немецкого. Ведь у русского человека особенное к нему отношение: генетическая память срабатывает, когда, неожиданно услышав лающую разговорную речь в каком-нибудь музее или метро, невольно настораживаешься. При высокой степени интенсивности этой «родной речи» возникают разные аллюзии, заставляющие морщиться. Наверное, у последующих поколений эти ощущения неизбежно должны сгладиться, но у поколений, выросших на советском военном кинематографе и общении с воевавшими бабушками и дедушками, рефлекс довольно устойчивый.

Зачем так подробно приходится на этом останавливаться — дело в том, что содержание текстов группы довольно убого и лишено жизненности: эпитеты однообразны, метафоры примитивны, опять-таки тематическое однообразие — про глаза, уши и прочие органы чувств, слабые раздражения, воспринимаемые ими: «О нас и в нас во внутреннем, в дыхании; о нас и в нас, в дыхании внутри; в разгар плотных шрамов, где вы получаете морскую пену в пальцах, и она коагулирует внутри в бритве; взгляды неподвижные, как дыхание; тела, кровообращение глаз; кровяная кровь заполняет русло; спящий нектар в камне; штормы проникают в мозг через уши; новое дыхание проникает в мой мозг» и т. п. муть. В сравнении с подобным творчеством тексты отечественного поэта-песенника Бориса Гребенщикова могут показаться изысканными шедеврами, достойными правопреемства наследия О. Мандельштама — Ш. Бодлера с Р. Тагором в придачу. Разумеется, если ендраумским, немецким текстам можно было бы подключить наших замечательных, покойных ныне, Маршака или Левика, то их поэтические замыслы раскрылись бы и заблистали в удивительном свете, недоступном даже для самих авторов.

Однако у слушателя, не знакомого с немецким языком (а таких у нас большинство), речитативы группы «Конечное Пространство» — именно такой перевод с немецкого названия коллектива — могут вызывать смешанные чувства. С одной стороны, слышится редкий, совершенно не обывательский немецкий язык — язык высокой поэзии Гейне и Уланда; он по форме завораживающе красив и глубок, и это очень чувствуется и вдохновляет. С другой стороны, приёмы мелодекламации таковы, что рассказчик от меланхолии срывается в некий радикальный тон, в его интонациях появляется ожесточённость и воинственность (это при всей дотошной денацификации двух поколений населения ФРГ американцами — дух Гёте и Шиллера никуда не делся). Впечатление это усиливается удивительной ритмикой барабанов — эдаким осовремененным и обогащённым вариантом факельных барабанных шествий времён Третьего рейха.

Хочется ещё раз подчеркнуть, что у Endraum при всей иллюзорности нет никакого намёка на радикализм, нацизм, расизм или что-то подобное. Скорее всего, их дух воинственности переносится на волю к смерти — как и полагается в вышеобозначенном жанре Neue Deutsche Todes Kunst (Новое немецкое искусство смерти), к сожалению, столь актуальном в вырождающемся немецком народонаселении.

Если взять в качестве противоположного полюса группу Rammstein (пролетарских металлистов, рождённых, закономерно, в ГДР, в противовес нашим западногерманским суперинтеллигентным героям), то мы увидим ту же воинственность, мощь, тёмный романтизм смерти, и в этом их общее место с Endraum. Правда, на это у Rammstein накладывается насилие и всякие отклонения персонажей с извращёнными взглядами на реальность, вне границ морали, но только не на манер ницшеанского сверхчеловека, а скорее какого-то постиндустриального выродка, индифферентного к религии и всему человеческому, чего у благородной Endraum найти невозможно. К сожалению, до сих пор охотно слушающие Rammstein жители небольших российских рабочих посёлков и деревень прельщаются притягательностью льющейся силы и немецкой механической компрессии группы, не понимая основных смыслов всей этой музыки.

В немцах всегда подкупает их подход к любому делу — будь то строительство дома, конструирование машины или станка, создание философских систем, великой немецкой литературы или классической музыки. Поражает выверенность деталей, педантизм построения всей конструкции, во всём сквозит интеллектуализм и качество, серьёзность и честность. Всё это наблюдается и в Endraum: такого количества композиций, которые хочется слушать много раз подряд и возвращаться к ним спустя годы, невозможно найти ни у одного представителя (а их легион) этого жанра. Будем надеяться, что в конечном итоге воля к жизни пересилит волю к смерти и «гибельный восторг пропадания» сменится чем-то жизнеутверждающим и обновляющим в воспалённом духовным мазохизмом воображении добрых немецких бюргеров.