Звуки Му — многим присутствие этой группы в пятёрке тяжеловесов покажется странным фактом. Если говорить о музыке в привычном понимании слова, не оперируя понятиями «экспериментальный рок», «постпанк», «психоделический рок» и т. д., то в этом смысле её у ЗМ мало. Мамонов любил рассказывать анекдот про киргизского кюйши (домбриста), у которого слушатели, спрашивая, кивая на молодого виртуоза, почему тот играет сложные пассажи, а дедушка играет один и тот же звук, слышали ответ: «Он свой звук ищет, а я его давно нашёл». Собственно, это определяющее обстоятельство и стало мелодической основой Петра Николаевича: чтобы он ни начинал петь, переход с первой ступени тоники на малую терцию был неизбежен. Наверное, это некая метафизическая установка была намеренным актом, на сером фоне которого необычайно ярко начинали играть краски эпилептической, алкогольно-эпатажной драматургии.

Примитивизм музыкальной формы был наружной оболочкой, коконом, из которого начинали вылетать яркие сцены мамоновского спектакля, где главный герой перевоплощался в сильно потрёпанного жизнью и опустившегося на социальное дно персонажа, начинающего повествование с лёгкого строения гримас, иногда шизофренического характера, потом — омертвелых рож, подкреплённых выпучиванием глаз. Затем динамика идиотизма нарастала, переходя в хореографическое «кривоколенное» зрелище с речитативами на бытовые темы. Внезапные паузы могли стать апогеем — со взрывными какофоническими выкриками, корчами и валянием на сцене с гитарой наперевес, при этом удивительным образом актёр умудрялся соотноситься с ритмом, музыкой и словом, сохраняя пластику нетрезвого гимнаста (вероятно, сказалось влияние супруги О. Мамоновой, балерины Большого театра).

На Западе в Мамонове признали «страшный архетип из грубого средневековья», а музыкальный жанр — «маниакальным минимализмом»: действительно, в сценических образах Мамонова можно рассмотреть и жуткие демонические черты палача, и поражённого недугом горожанина, пустившегося в пляску святого Вита, имитацию скотоподобности… За всем этим угадывалась реальная телесная истерзанность, тоска по аскетизму, скрываемая напускной брутальностью.

Сценический образ юродивого, сумасшедшего панка в конечном итоге перетёк в реальное воплощение артиста — в юродивого Христа ради, вначале воплощённого в образе отца Анатолия (фильм «Остров»), затем — православного проповедника, философствующего отшельника, старца, исцеляющего наркоманов и алкоголиков словом, собственным опытом, молитвою. Звуки Му стали совершенно другими: скандально непристойные темы ушли, доминирующий эпатаж отошёл на третий план. Публика почтительно смотрела на Петю — «отца родного», внимала, но втуне мечтала увидеть классического «Мамона» — хулигана, скомороха-прощёлыгу, передозировавшегося всем и сразу.

Однако беснующегося в конвульсиях собственных страстей раба Божия Петра публика ещё увидит в спектаклях, поставленных по трудам святого отца Исаака Сирина (любимого музыкантом святого), где Мамонова подвешивали на сложной конструкции — трапеции, привязывая все его конечности к общей системе, чтобы пляска покаяния юродивого артиста была продолжена перед его уходом в вечность…

Примечательным является тот путь, показанный музыкантом, который приблизил его к святости (или к высокой степени благочестия), где музыка, одухотворённая Верой, сыграла не последнюю роль.

Можно послушать и сравнить разного Мамонова:

«Люся»

«Дикий Му»

«Консервный нож»

«Источник заразы»

«Шуба-дуба блюз»